Первым и самым интимным воспоминанием перемен осталась тонкая радуга на срезе импортной ветчины. И хотя еще под новый год передавались слухи о том, будто американцы готовят невероятную диверсию, напихав лезвий в партию импортной жвачки, всерьез в такую их жестокость никто не верил, проверяя пластинки на изгиб скорее по инерции. Настало - и рассыпалось - время совсем других слухов: говорили, например, что один кооператив меняет юбилейные рубли шестьдесят пятого года на автомобили «Ока», ибо при расточительности советского хозяйства эти монеты отливали наполовину из платины. Говорили, что Вовка Сопливый (Сопел - это уважительно) поднялся, катая наперстки на Вьетнамском рынке: «Любимая игра Виктора Цоя во времена застоя, а также Раисы Горбачевой и Аллы Пугачевой»!.. Сам Сопел рассказывал, будто, бомбя на своей «восьмерке», подвозил опасного пассажира, который, выходя, оставил пакет и велел ждать не более двадцати минут: «Если не вернусь - уезжай, забирай сумку и живи, как хочешь», - Сопел намекал, что пассажира не дождался и весомый пакет хранит у надежного корешка до лучших времен, коротая срок за мелким рэкетом на «Вьетнамке».

В марте, когда под тысячами сапог рынок всеми своими гектарами катакомб обращался в грязевое месиво, на нем стали появляться кришнаиты. В своих светло-оранжевых балахонах и с тамбуринами они выглядели не совсем существующими среди мрачно-ярких лотков; во всяком случае, бабушки метафизически матерились им вслед. Религиозный экстаз наблюдался повсеместно, и в ближнюю церковь (тогда ее еще хотели каким-то способом перепосвятить грозному царю Иоанну) явилась однажды дева, которой было видение Богоматери. В столь серьезные и неуместные события верилось слабо и, переговорив, поп с приходским старостой вызвали психиатрическую перевозку. А в мае из ожидавшей у подъезда «десятки» грохнули Сопела, вышедшего посмотреть на салют, и дворовая кошка Надька долго - включились фонари - слизывала кровь с асфальта.

Уже когда земля оттаяла до дна, в июне, бывший однокашник до рассвета копал себе в лесополосе могилу. Не торопясь, потому что не торопили, молчали, пока не приказали лечь и сами принялись закапывать - а кинув несколько лопат, задали важный вопрос: «Ты, чмо, схуя ли думал ларек Шарипова бомбануть?» Кстати, в этом вины его никакой не было. Как объяснял ему сам Шарипов, продавцу в ларьке надо знать две вещи: во-первых, если кто обратится - отсылать к Ананасу, а во-вторых, не пускать внутрь никого, помимо ментов, ментам же дозволяется выбирать из коробок все, что понадобится. Эти расходы фиксируются в общей тетради, в графе «Некондиция», с малозаметной меткой, понятной одному Шарипову.

В темную августовскую ночь подошли двое, для которых апелляция к Ананасу должным образом не прозвучала. Они принялись яростно и пьяно ломиться в дверь - занятие вполне бесполезное, ибо ларек представлял собой сваренный железный короб с двойной решеткой витрины, забетонированный по периметру. После злых угроз облить бензином один из флибустьеров с трудом протиснул часть туловища с рукой в окошко и безуспешно пытался дотянуться до продавца, а рассвирепев достаточно, выловил из-за пазухи гранату и зубами вытянул чеку. В ларьке, по счастью, нашлась армированная изолента, которой пальцы его были накрепко - в десяток слоев - стянуты вместе с гранатой. Ни перекусить ее, ни выдернуть застрявшее в окошке тело не удавалось, так что пришедшие за калымом менты, шутя, обещали выебать того в жопу. Наперсник его как-то там договорился.

Словом, обвинения были безосновательны, и в тот раз бывшему однокашнику удалось из могилы подняться. Этот бесспорный факт на фоне последующего финала оказался вполне пророческим: примерно в ноябре, решив по-тихому взять магазин в пригородном поселке, он измазался фосфоресцирующей краской и нацепил белесый балахон с задумкой парализовать сторожа страхом. Сторож перепугался порядочно, махнул через забор и исчез огородами, но вскоре наткнулся на троих знакомых, пивших на трибуне школьной спортплощадки. Похватав что попало под руку и сполоснув еще по полстакана для храбрости, все рванули к магазину ловить покойника. Тот, мерцая в лунной ночи, как раз вылезал в окно, когда мистические бойцы его настигли и посредством дреколья отправили обратно на тот свет уже без шанса на возвращение.

По злой иронии, все эти потуги заработать, не считаясь со средствами, были совершенно напрасными. Мир вообще как-то стремительно разладился, все летело наперекосяк. Впоследствии отец его уверял, что виной всему порушенная сакральность власти, причем относил это событие к совершенно конкретному случаю. Со слов знающих людей он передавал историю об инаугурации избранного президента - первой в истории «новой России»:

- А на чем клясться? Не на Библии же! Посмотрели, как там в Америке делается: на Конституции, ну и стали срочно искать. Нашли - видят, что Конституция - это такая тетрадка тоненькая, несолидная какая-то. Ищут издание потолще, которое хотя бы с комментариями, и нигде нет, во всем Кремле! А потом думают, ну, какая разница, ему ж ее не читать, давайте хоть что-нибудь, что выгодно смотрится на картинке. И нашли - знаешь что?.. Подарочное издание, в кожаном переплете, - «Незнайку на Луне»! Вот на ней Ельцин и клялся.

Если б столь внимательный человек присутствовал рядом, никаких историй с могилами и покойниками и не случилось бы, тем более что после полуторагодового отсутствия отец вернулся настоящим богачом. Он еще до всеобщего разлада служил директором цирковой банды лилипутов, и когда, по его выражению, «всё случилось» - хотя ж ничего конкретного не случилось - как раз чесал жирные республики Средней Азии. И вот, когда «всё случилось», бизнес-модель выстроилась моментально, сколь простая, столь же и эффектная: труппа странствовала от одного колхозного бая к другому на широкозадом тридцать первом ГАЗе, куда помещался весь реквизит и полтора десятка карликов. Коллектив стал давать закрытые представления, недешевые, зато развратные.

Циркачи держались в ежовых рукавицах, директор - мужчина тяжелый - лупил их, как Карабас, за малейшую провинность. Кое-где карлики за отдельные деньги сдавались и для особых утех. В эти моменты истории рассказчик особенно подчеркивал собственную сдержанность: сам он никогда не терял голову, не злоупотреблял даже среди восточных посткоммунистических оргий, и под занавес очень вовремя смотал удочки. Как только дороги стали совсем беспокойны (басмачи), он выгодно сбыл карликов одному будущему министру и вернулся домой, где разделил капитал со знакомым руководителем ЧОПа, легализовался и вскоре влился в набиравшее популярность рейв-движение. На наркотики не налегал, бухал «Джека Дэниелса» и закусывал простой ветчиной, имея странную привычку, прежде чем закинуть ее в рот, долго мотать в руке и разглядывать тонкую радугу на срезе.

Космос так удивительно сложен, что Олодумаре смертельно устал, сочиняя его. Если б он не спал с тех пор, обозревая во сне бесконечное ветвление причин и следствий, он бы, наверное, ответил, откуда завелись крысы и что они могут тут жрать. Здесь эти твари – почти вся доступная органика, не считая самого майора Абаки Тунде, который ловит их ежедневно, частью поедая, частью жертвуя предкам и духам Ориша. Духи его все равно не любят и знаки подают ложные.

Стоя в шлюзовой камере, майор Абака Тунде держал сразу четыре тушки за хвосты и привычно ждал, пока насос заглотит воздух и можно будет выйти наружу. Крысиные тела заметно раздувались: давление падало, но скафандр с вытертой эмблемой экипажа «Салют-8Т» не давал этого почувствовать. Напружинив руки, майор Абака Тунде оттолкнулся и выплыл из люка, не ощущая ни прилива сил, ни ужаса, ничего: всё съела привычка, и он просто существовал, чувствуя и думая только во сне.

Одну за другой он отпускал крыс, легонько отбрасывая, чтобы орбита их поскорее сходила вниз, и, ритмично постукивая по смотровому стеклу шлема, бормотал молитвы духам Ориша. Машинально он отметил увеличившееся альбедо Луны и пролетевший неподалеку мертвый аппарат серии «Космос»: все это были приметы благоприятные. Бездна смотрела на него триллионами глаз, и каждый из них он знал по имени, как некогда – каждую трещину в потолке отцовской хижины.

Впрочем, теперь майор Абака Тунде не вспомнил бы даже имени отца, если б и задался этим странным занятием. В нем не осталось самого понятия людей, их речи и нрава, сохранились лишь считанные бережные картинки, выглядывавшие из кромешной темноты. Там не было ни родины, ни близких, а – роскошная аллея сирени в Звездном городке и удивительно приятный воздух у готовой к старту, покрытой инеем ракеты, из баков которой незаметно стравливается чистый жидкий кислород.

Подтягивая страховочный трос, майор Абака Тунде вернулся на борт, завинтил люк и медленно вылез из своего кокона. Внутри неизвестно как включился радиоприемник, и он с некоторым раздражением перечеркнул тумблер: слушать радиостанции и болтовню было неинтересно. Он давно перестал выходить на связь, ему не о чем было говорить, и все, что он мог рассказать, никто не стал бы слушать.

Он и сам не мог понять происходившего внизу, ни множества «почему», ни единственного «зачем». Он был словно обломок прошлого – а может, будущего, – слишком медлителен и травояден, от неумения ли добыть мясо, или от сознательного вегетарианства – трудно сказать. Возможно, из-за того, что еще тогда он вошел на станцию с неверной ноги, и оттого не мог считаться действительно присутствующим в ней.

Однако по всем часам выходил вечер, и майор Абака Тунде начал обходить ловушки, которые развесил в самых подходящих углах. Первая же оказалась удачной: крыса билась, бесполезно ударяя лапами в воздух, и парила, удерживаемая капроновым тросиком поперек туловища. Майор Абака Тунде стал снимать ее, чтобы засунуть в гермоящик: крысу стоило сжечь, и пеплом лечить распухшие ноги. Включив горелку, он засмотрелся на круглый в микрогравитации огонек и не слышал молитв, обращенных к нему с Земли.

Утонченный, высокоупорядоченный маньяк, совершающий серию убийств, поражающих и жестокостью, и изысканностью. Подобно герою Кевина Спейси в триллере «Семь», он выстраивает сложнейшие преступные картины, со множеством зашифрованных знаков, скрытых деталей, намеков и полутонов. В них нет ни единого постороннего штриха, всё тщательно продумано, всё имеет культурные корни, всё – символ, отсылка, аллюзия… Однако дело происходит в Подмосковье.

Первый эпизод ведет следователь Потупчук, не замечающий ничего странного, помимо тщательно развешенного на цветных нитках органокомплекса жертвы, очевидно, пьяной разборки. Знает ли он, что комбинация оттенков соответствует сефире Гвура, знаменующей могущество?.. Помилуйте, кто ж знает об этом в Подольском районе.

Вдобавок наряд ППС, прибывший на место первым, ни о чем таком не подумав, втаптывает в апрельскую грязь крохотную латунную астролябию, задуманную как намек на следующую жертву, уже запертую в некоем подвале с репродукциями Босха на стенах.

Туман сочится сквозь щели, и приговоренный, с изрядной долей наркотика в крови, обливаясь ледяным потом, всматривается в эту пелену, безболезненно и искусно лишенный части мозга. Вырезанный кусок височной извилины, по некоторым данным связанный с мистическим опытом, отправляется письмом на Петровку, однако сгнивает еще на пункте сортировки в Долгопрудном.

Четвертая жертва, распятая на косом кресте, оказывается зятем мэра и успешным предпринимателем, что заметно подстегивает расследование. В деле появляется подозреваемый, который уже на второй день дает признательные показания по данному, а также еще нескольким эпизодам, связанным с мошенничеством и вымогательством в поселке Мосрентген и окрестностях.

Суд признает его виновным, и через две недели он вскрывает себе яремную вену в изоляторе, несмотря что прежде уже дважды был судим. О судьбе покойного рецидивиста голосом Сергея Полянского повествует программа из серии «ЧП. Расследование» на НТВ.

Погода, впрочем, благоприятствует: лето продолжает дождить вполне в духе нуара. Десятая, также никогда не опознанная, жертва выуживается рыбаками близ устья реки Пружонка. Крохотный светодиод пульсирует в ее желчном пузыре, мерцая о горькой звезде, падшей по трубе Третьего ангела… Увы, вынужденный перебиваться на трех работах похмельный патологоанатом желчным пузырем стал бы интересоваться в последнюю очередь.

Никто и не думает свести эпизоды в серию, расследования по каждому проходят независимо и незаметно. Чувствительный убийца дважды в день изучает криминальную хронику, постепенно сходя с ума и сатанея. К середине такой же беспросветно влажной осени тело его, несколько разложившееся, обнаруживают соседи по гаражному кооперативу «Электронприборкомплект».

На полке рядом лежит крайне аккуратная тетрадка, в которой объясняется и трактуется всё произошедшее, с цветными рисованными иллюстрациями, с таблицами, с цитатами и предостережениями вполне шизофренического толка. На нее, впрочем, не обращают внимания, и тело хоронят общим порядком, в пределах обычного кладбища, каких в Подмосковье предостаточно.

Пожилой доцент кафедры философии, воинствующий гегельянец, по причине Восьмого марта нагрузившись в преподавательской московским коньяком, признался, что в молодости имел случай учиться в одной группе с самой Аллой Борисовной. Разумеется, намекал на некоторый роман и, разумеется, с тех пор практически не виделись, однако пару лет назад, в шестидесятилетний свой юбилей, пережил с примадонной удивительную встречу.

В тот день вернулся он в свой холостой угол сильно под мухой, свалился на постель, не раздеваясь, но вскоре после полуночи был разбужен надсадным звонком в дверь. Открыв же, поначалу оторопел, увидев цилиндрической формы амбала, который с непривычной вежливостью сообщил, что Алла Борисовна приглашает старого друга повидаться. Просто так, без официоза: лимузин с примадонной ожидает внизу, на улице, не сумев развернуться для проезда во двор.

Быстро протрезвев, рассказчик даже соорудил нечто вроде букета и, спустившись, убедился: все было правдой. И лимузин роскошного бледно-розового оттенка, и Алла Борисовна в дальнем его кожаном углу. «У нее тогда с Филиппом был трудный период», - объяснил доцент, аттестуя супруга ее несколько запанибратски. Заплаканная примадонна нашла почтительный приют на груди бывшего одногруппника, охватив его фракталами рыжих волос.

Целую ночь лимузин шуршал по влажной Москве, проехавшись и через запертый Парк Горького, и среди пустынных деревьев Коломенского: народной любимице, действительно, открывались любые шлагбаумы, и сторожа почитали за честь машинально взять под козырек. А она говорила, не прерываясь, изливая все былое, и всего Филиппа, и всех остальных, и утомилась лишь с рассветом и с третьей бутылкой шампанского.

Уже подыскивая слова для прощания, он замялся и, не найдя ничего более подходящего, открыл: «А знаешь, Аллочка, у меня ведь сегодня день рождения был»… Ни секунды не смущаясь, Алла Борисовна вынула сумочку и, порывшись, протянула доценту стодолларовую купюру. Закончив на этой ноте, рассказчик выплеснул в рот рюмочку, промокнул его прозрачным лимоном и подтянул разболтавшийся галстук.

В случайном попутчике Костя узнаёт Владислава и осторожно расспрашивает его.

Олег соглашается, но ставит условие: Наташа должна одеться очень дорого.

Кирилл обнаруживает пропажу кольца и подозревает своего вчерашнего знакомого.

Столкнувшись с кризисом среднего возраста, Шура решает отправиться в экспедицию.

Елена разрывается между ними, не решаясь сделать окончательный выбор.
Матвей прячется в ванной и слышит все, что происходит за дверью.

Придя в автосервис и не найдя там Юры, Кристина подает заявление.

Леонид клянется, что это было в последний раз, но Гузель отказывается верить ему.

Наглотавшись снега, Виктор с трудом поднимается и видит, как они уходят. 

На вечеринке у подруги Светлана встречает Иосифа и обливает его шампанским.

Гоша не прислушивается к советам старых друзей и приступает к своему плану в одиночку.

Внезапно из-за границы возвращается Ольга Захаровна и ожидает успехов в карьере.

Солнце остается в Козероге.

На площади Р-ции было промозгло и многолюдно, но полиции все равно больше. Запрещенные для прохода переулки перегораживали грузовики, доверху наполненные тяжким, мокрым от валящего снега песком. Броненосные автозаки жались к краю улицы и, подрагивая от холода, ждали удобного момента.

Без толку перемешиваясь, народ понемногу вытягивался по дозволенному маршруту. Вооруженные до зубов омоновцы выстроились густой цепью, закованной в кевлар и в касках, обступая идущих, как тяжеловесные кариатиды в длинной галерее. Народу все прибывало, и в конце Т-го проезда омоновцы все закончились. Место их заняли печальные срочники внутренних войск в бесформенных серых тулупах, из которых жалко выглядывали их тонкие ящерные шейки. Каждый взвод срочников стерег свой сержант, крупный и жестокий, овчаркой носившийся за их рядами.

На повороте к М-й набережной закончились и они. Коридор, по которому тянулись все новые люди, подпирали уже все подряд милиционеры, пэпээсники, участковые, кого удалось наскрести по городу и области, кого успели пригнать автобусами. Сержанты и лейтенанты, с усами и без, за которыми пришлось выйти и крупнозвездным майорам с полковниками. А люди все шли и шли - с блестящими от снега шарами, с мокрыми плакатами и волосами, подрагивая от холода и возбуждения.

Голова колонны разворачивалась уже на В-м спуске, а хвост еще бился кольцами в самом начале, на площади. Она была так велика, что к подъему на мост закончились уже и полковники, и в охранительной цепи засверкали грубые звезды генералов, а кое-где и гражданский костюм чиновника. Вот между ними зацвели синие камзолы прокуроров, мелькнул лацкан министра, шапочка гопника, порхнул безвкусный шиньон госпожи мэра в окружении родственников, успешных предпринимателей.

Люди все прибывали, поток их тянулся без конца, и, кажется, на ограждение его были брошены все силы. В строгий ряд поднялись митрополиты, блеснули драгоценным камнем патриаршие часы. Тележурналисты выстроились шеренгой, грозно потрясая внутрижелудочными баллонами. Известный пародист встал плечом к плечу с государственной гимнасткой, за ними вытянулись исполнители популярных песен, эфэсбешники, потягивающие "ягу" подростки, исполнители наказаний. Казалось, так будет всегда, - но вдруг все оборвалось.

Человеческая река текла спокойно, широко, спокойно и неудержимо, как Енисей, как Волга, и - не осталось уже больше ни омоновцев, ни полиции, ни пожарных инспекторов, ни министров, ни таможенников. Нависавшая над людьми так долго галерея резко закончилась, все выходили на площадь свободно, и никто больше их не удерживал.

Четвертого декабря С.Ш. посетил участковую избирательную комиссию, на территории которой волею судеб был прописан. День стоял холодный и бесснежный.( ... )